Тридцать лет

Уж такой народ  эти взрослые. Не стоит на них сердиться. Дети должны быть очень снисходительны к взрослым.

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц»

 

Возраст бывает не только у людей. Он присущ всему, идеям, предметам, событиям, всей Вселенной. Вчера я был на вечере, посвященном 30-летию школы, маленькой вселенной моего детства. Накануне неожиданно позвонили, без спросу выдернув меня из контекста будней: «Как, ты разве не знаешь, приходи, там будут все наши». Я вспомнил, как несколько лет назад, на какой-то годовщине выпуска встретился с девушкой, которая мне безумно нравилась в школе, с лучшей подругой жены. Как у нас завертелось, вихрь страсти увлек, возвращая недоданное в школьные годы, и так же внезапно отпустил, ведь не у всех отношений есть будущее.

 

От всяких торжественных вечеров всегда ждешь многое, но неизменно бываешь разочарован. Я уже знал это, когда микрочастицы дорогого одеколона погружались в недра моей кожи, и безукоризненная удавка эпатирующего галстука с изображением совокупляющихся барашков змеей обвивала мою шею. Знал, но все равно готовился к встрече и волновался. С годами мы забываем про волнение, сухая загрубевшая кожа ладоней больше не покрывается влажным стыдливым потом. Мысли не замирают. Мы утрачиваем тонкость ощущений и чувствований, грубеем внутренне, становясь все более неодушевленными, теряем страсть и человечность и ничего не приобретаем взамен, кроме старческой аналитической мудрости (она то во всем и виновата).

 

Я шел к школе, как когда-то ходил первого сентября. Той же самой дорогой, меж тех же самых домов. Мелькнула уборщица, уже другая, но такая же толстая, перебежала дорогу кошка, праправнучка той, которая перебегала когда-то. Мир изменился внешне, но внутренний его смысл остался прежним. Я шел в школу и поймал себя на мысли, что в руках нет ни ранца, ни привычных цветов. Обычно это были гладиолусы. Точнее их несла моя мама шедшая немного поодаль, я стеснялся и чувств и матери, просил ее не ходить со мной рядом, сантименты казались мне женственными.

 

На юбилейный вечер цветы несли все. Вчерашние дети, но сегодняшние бизнесмены, врачи, слесари, кто угодно, бандиты даже, спешили погрузиться в безмерный океан воспоминаний с названьем грустным ШКОЛА.  Как приятно защемило сердце, когда я увидел контур родного здания. Самая обычная постройка, типовой проект, каких тысячи, эта конструкция казалась мне наделенной ранимой душой и живым телом. Школа, как я люблю тебя!

 

Внутри обдало паром людского дыхания, шлейфы духов окутали с ног до головы, я погрузился  в колыханье звуков, среди которых с трудом угадывались отдельные слова «учитель»,  «классная»,  «химия». Зачем я здесь? Захотелось сразу уйти, убежать и спрятаться от всего, от воспоминаний. Происходящее казалось  нелогичным и чужеродным, но толпа увлекла, пришлось где-то регистрироваться, заполнять анкеты, здороваться с, казалось, незнакомыми людьми, неприятно дышавшими. Часть из них оказалась одноклассниками. Все, теперь не уйти.

 

Я опоздал, но на такие вечера опаздывают все, торжественная часть задержалась надолго, милосердно представив, возможность всем пообщаться вдоволь еще до начала банкета. Актовый зал был полон как жестяная банка с пивом, но, зная стадный рефлекс заполнять ближайшие места, я устремился в дальний конец зала, где для меня нашлось место в VIP-зоне, предназначенной для учителей. А может, я был учителем в этой школе? Нет, я бы повесился, а раз жив, значит, учителем не был. Люди сновали, кто-то запоздало доклеивал отлипшие от стен цифры «30», неприятно свистнул микрофон. Высокого роста молодой человек с серьгой в ухе протискивался навстречу смазливой девушке, с которой хочется переспать один раз. Рядом шепнули «они любили друг друга с пятого класса, но не поженились». Пара в обнимку удалилась  из зала, избавив зрителей от душераздирающей встречи на Эльбе. Их неожиданное свидание точно было важнее всего происходящего. Я представил, как через час они окажутся в объятиях друг друга абсолютно голые, мне хотелось в это верить. Я уже все сделал за них, предугадал и предписал им сделать это. Им осталось лишь следовать моему бесстыдному, но честному императиву. Сколько таких пар сегодня встретится здесь, чтобы расстаться вскоре.

 

Было тоскливо. Хаотичные звуки сливались в единую, безобразную кашу, чем-то напоминая настройку оркестра перед концертом. Какофонический хаос, предшествующий вселенской гармонии. Ароматы сотен духов сплетались в сладкоголосый хор, образуя в итоге навязчивый запах синтетического моющего средства. Зрительные образы были еще хуже. Тонны косметики, краски для волос, безвскусные наряды, прикрывающие раздобревшие, оплывшие от безысходности тела выпускников мужчин и безнадежно постаревших женщин. Кто-то в углу уже спал, прислонившись к столбу. Из полураскрытого рта спящего исторгался равномерный сип, который единственный и был гармоничен на этом кладбище воспоминаний. Еще раз присвистнул микрофон, и представление началось. Зазвучала мелодия, призванная вышибить слезу, хруст пластинки выдал несовершенство техники, мелодия оборвалась, и пошли выступления одно за другим. Речь директора была по обыкновению длинна как навязчивая беседа, и под конец окончательно затонула в бурлящем шуме зала. Какие-то сценки из учебной жизни были разыграны старательными школьниками. Зачем-то депутат неуместно сказал все то, без чего вполне можно было обойтись. Только б не заснуть! Поспать не удалось благодаря выступлению девочек-звездочек. Еще не сформировавшиеся глупенькие, но миленькие создания невпопад дергались под ритмичную заигранную музыку, сгруппировавшись по парам, вытанцовывали как лошадки в цирке, удивляя своей детской грацией и неподдельностью открытой старательности. Мне особенно понравилась совсем маленькая девочка. Скорее всего, она была заводила, на все ее движения ориентировались остальные звездочки, и когда прима ошибалась, весь цирк сбивался и подстраивался под следующий музыкальный ритм. Девочки убежали, одна уронила бант, покраснев, вернулась и убежала тоже. Они походили на маленькие несовершенные органические комочки. Признаки сознания еще не коснулись лиц этих девочек, даруя им радость простого незамысловатого существования.

 

Я прекратил нервничать и стал разглядывать присутствующих, сжалившись и удостоив их частицей  своего внимания. Ведь они пришли для меня, старались, красились, готовились к встрече со мной, с художником, вызвавшимся написать их групповой портрет. А вот и Ромка! Откуда он здесь? Сотрудник большой компании, в которой мы вместе работаем, он прищурясь озирался по сторонам, своими перископами распознавая знакомых. Твоя жертва может быть здесь, ведь ты как всегда ищешь гармоничный кусок женского мяса, хищник. Увидев меня, Ромка скорее удивился, чем обрадовался. Ведь мы (мужчины) думаем «моя женщина, моя машина, моя школа». Но, раз моя, то может ли она быть твоей без ущерба для меня самого. Мы поздоровались, но шум окружающих голосов был хорошим поводом, дабы не корчиться в муках взаимного общения, и Ромка облегчил мои страдания, вежливо попрощавшись и устремившись на поиски жертвы.

 

В это время начался просмотр фильма, который я бы назвал «Технические неполадки». Сперва на экране зачем-то появилась заставка «Canon», вызвав у меня рвотный рефлекс. Потом пошли любительские кадры, постоянно прерывавшиеся затяжными, как парашютный прыжок паузами,  неоправданными пустотами. Звук пропал сразу и более не появлялся, потребовался комментатор показываемого. Был бы уместен тапер, но ему пришлось бы исполнять «Собачий вальс», после которого тапер неминуемо должен был скоропостижно скончаться. Киномеханик, сидевший прямо в зале объяснял все поднявшимися температурой и влажностью, и вскоре скомканное кино ввиду явных неисправностей пришлось прервать. Ведущий предложил после окончания торжественной части всем желающим просмотреть полную версию фильма в кабинете физики, но, думаю, желающих не нашлось.

 

К сцене тем временем строем угрожающе двигались снова какие-то девочки, на этот раз явно не танцовщицы, а какие-то жрицы малоизвестного культа. Это оказался хор. Вместе с жрицами перемещался высокий отрешенный от действительности темноволосый господин с глупой полуулыбкой. Вскоре выяснилось, что это пианист, который очень даже выразительно тренькал, пока хор наяривал свои незамысловатые песенки. Неприятнее всего была маленькая безвольная челюсть пианиста, выдававшая в нем преобладание культурного начала над мужским. Рядом с девочками - хористками примостился невысокий мальчик, судя по инкубаторской одежде, тоже член хора, который, видимо, не знал слов, и потому вначале его рот еще изображал некие попытки подпевать, но потом рот отчаялся, и мальчик просто озирался по сторонам, в середине песни слез со сцены и пропал за рядами голов. Дальнейшая судьба мальчика мне неизвестна, думаю, что и на репетициях он все портил, но, видимо, это был единственный мальчик в хоре, и им дорожили.

 

Во время одной из пауз через зал проплыла моя любимая учительница. Ее обожествляли все ученики, и она умудрялась их не только любить тоже, но и помнить многих. Нинель Васильевна шла с охапками цветов, и везде ей вручали все новые и новые цветы, уже неудобно было их держать. Она шла именно ко мне. Это было случайно и не случайно. Еще не видя меня, Нинель Васильевна села впереди чуть слева, и дальше я смотрел только на нее. Паутинка морщин легла на казавшееся  мне ранее молодым лицо. Когда-то она напоминала мне заботливую маму, на вечере же больше была похожа на любимую бабушку. Учительница заметила меня, сказала: «Василечек, здравствуй!» Я так хотел обнять ее и поцеловать. Впервые пожалел, что у меня нет цветов, но ей уже некуда их было взять, цветов было и так слишком много. Я рассматривал ее, чувствовал, как исходят сиятельнейшие лучи от этой замечательной женщины. Моя учительница. Она единственный человек на Земле, про которого я знаю, когда поздравлять с днем рождения. И не потому, что он 8 Марта, хотя и поэтому тоже. Ее руки, они постарели, округлые, пухлые, жесткие, некрасивые, но такие любимые руки, знающие лишь грубость мела. Она прикоснулась ко мне своей рукой, теплой, почти горячей. Спасибо Вам, и низкий поклон, мой Учитель.

 

Больше мне не надо было ничего от торжественной части. Многие уже расползлись по предписанным местам дислокации. Один выпуск - в спортзале, другой в рекреации. Наши нашлись в столовой. Они уже расселись за столами, радостно встретили меня, о, болото. Мне требовалось выпить срочно, безотлагательно, прямо сейчас, иначе бы я не выдержал. Кто-то предусмотрительно купил дорогие виски, я люблю этот напиток. Стадо всегда нуждается в поводыре, и мне пришлось сразу взять вожжи в свои руки. Яркий, чуть грубый тост, приправленный солью сексуальных острот, утихомирил одноклассников и пустил поезд в нужном мне направлении. Люди стали раскованнее. Если можно говорить про это, то можно и делать это. Спустя некоторое время я с удовольствием отметил, как бывшая одноклассница, а ныне просто симпатичная женщина бесстыдно села на колени к бывшему отличнику, причем спиной, вульгарно раздвинув ноги. Потом пошло-поехало. Одна девица, надо же, я ее знал застенчивой скромняшкой,  уже покидала зал, обнявшись с поддатым мужчиной совсем другого выпуска. Какая-то из одноклассниц, чье имя проще придумать, чем вспомнить, настойчиво спрашивала про мою личную жизнь, но мне  становится тоскливо при одной лишь мысли о том, чего у меня нет. Было душно, вернулись двое гонцов, с чувством выполненного долга на ходу извлекая из полиэтиленовых пакетов бесчисленное количество неуместных бутылок водки. Пейте, мы угощаем! Широта русской души не знает границ. Праздник закружил в бешеном ритме, страсть, воспоминания, запах женского пота, все смешалось в ядреном коктейле. Кто-то, держась за стену, неуверенно пытался выбраться на свежий воздух, подышать, упал, тупо озирался по сторонам, не узнавал тех, с кем еще только что пил. Табор неинтересных людей, неинтересных как ранее, так и сейчас. Только в этот вечер они были неуместны, вынутые каждый насильственно из своей среды обитания, разные, одичавшие, изменившиеся до неузнаваемости, постаревшие. Неужели когда-то они могли быть детьми. Больше всего я не хотел смотреть на себя в зеркало, уж лучше не видеть. Это зеркало знало меня молодым, и я не хотел его огорчать своим видом, боялся подойти близко. Бывшая красавица Вика рассказала, что недавно родила второго ребенка. «Ты кормишь грудью?» «Да». «Которой, правой или левой?» Я живо представил себе сцену кормления, которая показалась мне красивой и сексуальной. «А ты все такой же». Мне и не хотелось быть  другим.

 

Если описать последовавшие вскоре танцы, то можно будет зафиксировать акт суицида от смертельной скуки. Такими оказались танцы. Мелькнула физиономия неуместного Ромки где-то вдалеке, с какой-то рыжеволосой девицей. Кто-то прислонился ко мне, перепачкав помадой, рядом грубо рыгнули. Зверье. Танцы мне были необходимы для полноты ощущений. Познакомившись с двумя девушками из прошлогоднего выпуска, я дал им понять, что они не интересны, но они это уже поняли сами и упорхнули.

 

Не хватало еще какого-то маленького штриха, чтобы дополнить картину бедствий этой падшей цивилизации. Я уже предвкушал, как что-то произойдет. Но пока не происходило. Ослабив чувства спиртным, я вышел на улицу разбитым и опустошенным. Было много людей. Обогнул здание, кто-то мочился прямо на стену. Проходя по стадиону, увидел, как по уши завяз в снегу беспомощный Мерседес. Это оказались наши, внутри сидело несколько девиц из параллельного класса, пожалуй, самых некрасивых. За рулем потерявший чувство реальности, работал переключением скоростей одноклассник. «Что делать?» «Думать не членом, а головой». «Вася, спасибо, ты всегда был способен успокоить в трудную минуту». Мерседес намертво был припаян к снегу, и любые потуги выбраться лишь усугубляли ситуацию. Знатоки норовили грамотными переключениями спасти машину, но, отчаявшись, покидали водительское место. Сзади появилась шумная компания. Но двухтонному монстру требовался трактор-спасатель, а не усилия подвыпивших слабаков. Хозяин терпевшего бедствия автомобиля пошел за трактором, а вернулся на своем джипе, лихо, по-ковбойски объехал и встал впереди Мерседеса. Подцепили шнур, рывок, веревка бессильно оборвалась. «У вас нет пути вперед, только назад, по колее». Эта очевидная здравая мысль показалась ужасной, ибо относилась не только к машине, но и вообще ко всему в целом, очевидно вытекала из вселенской логики. Неужели назад, неужели мы дошли до середины пути и вынуждены будем развернуться, точнее, стыдливо пятиться задом, сдаться, когда еще совсем недавно, полные сил и мальчишеской уверенности перли вперед напролом? Джип развернулся, пристроился к Мерседесу уже сзади, снова подцепили трос, машины плавно дернулись и обе легко, без усилий тронулись с места, слегка вильнули,  вырвавшись из навязчивых снежных объятий.

 

Спереди у пятившегося Мерседеса с добровольно плененными в нем пассажирами так и осталась непокоренной бескрайняя снежная степь. Грустный юбилей стал для всех дорожным знаком «Разворот, путь вперед запрещен». Знаком для тех, кто смог его прочесть.

 

Раздался веселый смех, хлопок от вскрываемой бутылки шампанского, налетела толпа подвыпивших парней, кто-то беспечно бросал снежки…