Резаный

-       Что же удерживает людей, по-вашему, от самоубийства?

-       Я…я ещё не знаю…два предрассудка удерживают, две вещи; только две; одна маленькая, другая очень большая.

Ф.М.Достоевский. «Бесы»

 

Можно по-разному относиться к тренингам и семинарам. Для одних это возможность узнать что-то новое, для других – повод познакомиться с интересными людьми. Тренинг по НЛП, который мы проходили, как мне показалось, для многих был стимулом увеличить свою власть и силу воздействия на людей, привлекая инструменты психотехник и мощь гипноза, стать ещё более совершенным инструментом для зарабатывания денег. Для меня это был повод пообщаться с людьми одной крови, одного уровня достатка и интеллекта. Занятия продолжались целый день допоздна. И как-то после занятий, уставшие, но счастливые, мы сидели в бане, потягивали пиво и говорили, как это обычно бывает между мало знакомыми людьми, обо всём и ни о чём. Канистра пива раззадоривала и придавала законченность мыслям, а преждевременный уход на покой девушек перевёл разговоры в мужское русло. Обсудив женщин, автомобили, продажных политиков и снова женщин, мы коснулись вопросов дедовщины и российской армии. Взгляд с разных точек зрения высветил эту проблему во всех своих стереофонических деталях, разделив мнение на два полюса. Понимание человека отслужившего и сумма газетных выдержек, разбавленных телевизионными репортажами, обычно составляющих мнение людей, знающих об армии понаслышке. Массовые случаи бегства солдат из частей (как назло образцово-показательных частей), показанные по телевизору, действительно способны вышибить слезу у сердобольных домохозяек и любящих мамаш. Но раньше таких массовых побегов не было, как не было и самих комитетов солдатских матерей. А если пресловутые комитеты и были, то не играли такой заметной роли на политическом небосклоне и не были столь телепопулярны.

 

Один крепкого телосложения неглупый молодой человек упорно доказывал нам бесполезность службы в рядах вооруженных сил. Говорил о бездарно потраченном времени и бесполезности такой школы для мужчины. Закутавшись простынёй, с лихим чёрным чубом, ниспадающим со лба, небрежно смахивая капли пота, он был похож на патриция, вещающего истины непреложные, готовые для стенографирования. Он был неумолим в своей непреложной правоте.

 

Ему возражал неприметный собеседник, производивший впечатление человека повидавшего многое.

 

- Я могу сразу сказать, служил человек или нет. У него взгляд другой. В нём появляется какая-то твёрдость что ли и в то же время бездонная тоска, - аргументировал второй собеседник.

- Да мне то что? Речь идёт о  двух безвозвратно утраченных золотых годах моей жизни, - возражал патриций, - за это время многое можно сделать, столь многое узнать. Нужно быть идиотом, чтобы служить. Всегда есть способы отмазаться.

- Слушай, я знал тысячу способов, как закосить. Да взять хотя бы капнуть крови в мочу, врачи обнаружат белок и ты не пригоден. Но речь идёт о принципе, о том, идёшь ты на сделку с совестью или нет.

- Всё это глупость. России нужна контрактная армия. А нынешние горе-солдаты просто искалечены армией, иногда психически, иногда даже физически, - вещал патриций и чувствовалось что мысль о физических страданиях ему особенно неприятна, - к счастью, я занимаюсь плаванием, кандидат в мастера спорта, уж смогу за себя постоять.

- Ты знаешь, я видел как и не таких ломали. Армия это механизм, система, не каждый выдержит на себе её жернова. Она как точная копия нашего мира, жестокая уменьшенная модель, где всё спрессовалось, ужавшись во времени до двух лет, и рождение и смерть и карьера. Там есть официальные начальники и неформальные. Есть свои законы и кодекс чести. Есть неминуемая и жестокая кара, если ты преступаешь эти законы. Там есть смысл, и есть справедливость. Но счастливый конец там обеспечен не для всех. Разве можно на словах передать, что такое армия? Чтобы постичь до конца, надо отслужить.

 

Мне казалось, что спорщикам не суждено было понять друг друга. Но я видел, как они отличаются. Как едва уловимые черты делают этих людей столь несхожими, что они могли бы являться обитателями разных миров. Хотя, вот они, живут рядом с нами. Ходят, внешне особо и не разнятся.

 

Я вспоминал, как меня провожала в армию мать. Точнее, меня провожали оба родителя, девушка, даже друзья, но я вспоминаю глаза матери. Бездонные, налившиеся слезами, я всегда их вспоминал оба армейских года. Мы стояли коротко остриженные, смешные, ничего не знавшие, на перроне Московского вокзала. Шутили, держали сумки с бутербродами, как будто они могли прокормить оба года. Первое «равняйс-с-сь». Офицер, нас сопровождавший, был невесел и неразговорчив. Настоящий офицер, каких много, чьи лица не всегда упомнишь, настолько форма и образование делают людей этого племени схожими. Плацкартный вагон. Первая некрепкая дружба, время потом разбросает. Всё это тоскливо проносилось со скоростью уходящего поезда, мчавшего каждого из нас к своей судьбе. Я не помню, как мы оказались в части. Было уже далеко от дома. Мама с папой остались где-то там, в безоблачном детстве, куда нет дороги назад. Нас построили на плацу. Летний ветер, сперва казалось, шумел как обычно. Но он был другим этот армейский летний ветер. Он был свободным, а мы уже нет, на ближайшие два года. Нас было двадцать восемь ребят, призвавшихся из различных петербургских институтов и оказавшихся в части на пару месяцев позже остальных. Из-за сессии. Воинская часть уже была полна и уже шумела своей привычной жизнью.

 

Мы стояли на плацу, когда сзади подошёл солдат. «Ребята, закурить не найдётся?» Он был жалок в своей нескладно сидящей форме. Неужели это и есть советский солдат? Бравый воин, каких рисует по воскресеньям передача «Служу Советскому Союзу». «Эй, резаный, отойди от них», - грубо окрикнул наш офицер. Солдату уже протягивали сигареты, но он не взял и, сбиваясь, пошёл в сторону казарм. На руках у него, на запястьях болтались какие-то странные грязные тряпки, с трудом похожие на бинты, но мы не придали этому значения. Мы ещё не знали о нём ничего, солдат как солдат. Поселившись в казарме, нам рассказали, что солдатик уже дважды резал себе вены. Оба раза спасали. Были в части случаи побега, но попробуй убеги, кругом на сотни километров леса, болота, - далеко не убежишь. Беглецов либо находили, либо те возвращались сами, голодные, оборванные. Возвращались и сразу на губу, для острастки. А у нашего солдатика так и утвердилась кличка «Резаный».

 

Из части многие попадали в Афганистан. Некоторые просились сами. Думаю, большинство ребят не боялось Афгана. Молодые, горячие, море по колено. Но родителям накануне приходили фотографии, мол, у ребят всё нормально, служат ваши дети, не беспокойтесь. Таких фотогеничных через месяц отправляли сначала в Таджикистан для акклиматизации, а затем для выполнения интернационального долга. Такую фотографию получили и мои родители. Они хранят её до сих пор. Но южным загаром мне не суждено было покрыться, в части решили, что художник и музыкант, пожалуй, ценнее воина-интернационалиста. Но никто из солдат ничего толком не знал, только догадывались.

 

Из двадцати восьми ребят, с которыми я был призван, двадцать семь оказались в Афганистане. Я про них ничего не знаю. А Резаный вскоре был обнаружен в Ленинской комнате рядом с портретом загадочно улыбавшегося Главнокомандующего. Он мерно покачивался на верёвке. Странно, что за ним так и осталась кличка «Резаный».